Статьи / Свидетельства / «Поминальная молитва»:


    Инна Калабухова
    Инна Калабухова


    Инна Калабухова. Поминальная молитва



    Инна КАЛАБУХОВА по рождению москвичка, окончила Ростовский государственный университет. Мечтательный, романтический склад характера юного филолога совпал с государственно культивировавшимся в 50-60-е годы патриотическим романтизмом, в результате чего она перемахнула полстраны и в качестве журналиста 15 лет работала за Уралом: в Бийске, а затем в Новосибирске. Вновь став ростовчанкой, Инна Калабухова сосредоточилась на литературной работе. Она член Союза российских писателей, автор пяти книг прозы. Её произведения очаровывают атмосферой разных эпох, тонко и детально воссозданной автором. Инна Калабухова представляет читателям обобщённый портрет удивительной и, к несчастью, исчезающей «прослойки» российского общества - интеллигенции с её неутомимым духовным поиском, любовью к искусству и знанию. Представляем вашему вниманию отрывок из книги Инны Калабуховой «Где мои тринадцать лет?»



    «Ночью двадцать второго июля мы пытались под бомбами уйти из города вместе с отступающими частями. Переправу уже разбили, и красноармейцы, выкидывая винтовки и вещевые мешки, прыгали в Дон. Бомбы падали неподалёку, но казалось, что каждая летит именно в нас. Бросив все наши вещи на подводе, мы спрятались в погребе у добрых людей. Когда светопреставление окончилось и город на целый день оказался тихим и пустым, никаких подвод и вещей возле переправы не оказалось, и мы вернулись домой в чём стояли.


    Позже проблема одежды и белья частично разрешилась, правда, совершенно трагическим способом. Уходя одиннадцатого августа в душегубки, нам отдали кое-какие вещи бабушкина сестра и семья Брандеров. Оставляли «на сохранение». Верили ли они в эту версию сами? Вещи, хотя возвращать их было некому, хранили долго. Потом нужда оказалась сильнее щепетильности.


    Но надвигалась другая беда, более страшная, чем отсутствие сменного белья. Бабушкина национальность. Правда, крещённая перед венчанием с дедом, она носила русские имя, отчество и фамилию, а в советском паспорте «православное вероисповедание» превратилось в русскую национальность. Но истина была написана на бабушкином лице, удостоверялась особой выразительностью карих глаз и семитским рисунком носа. Кроме того, до войны из бабушкиной национальности не делалось тайны, и были основания опасаться, что кто-нибудь из соседей захочет выслужиться перед немцами. Такие случаи нам были известны не понаслышке. Когда магистрат расклеил по городу соответствующие обращения, соседка моей двоюродной бабушки Лиды, сухонькая, набожная Надежда Егоровна, которую бабушка Лида каждую зиму спасала банками от бронхитов, встала на её пороге и отчеканила:

    - Попробуйте только не зарегистрироваться. Я сама о вас сообщу.

    Моя бабушка такого не слыхала, но Ксения Гриценко с третьего этажа, одолжив у нас мясорубку и не вернув её, на бабушкин упрёк, усмехаясь, ответила:

    - Ну что ж, пожалуйтесь немцам, что я у вас мясорубку украла.

    А Валька Дудченко, пятнадцатилетняя смуглянка, кумир всех младших девчонок нашего двора, которую мы за красоту называли то «Вишней», то «Лентой», соскучившись в пустой родительской квартире (отец с матерью стремительно эвакуировались в последнюю минуту с заводом, а Валька застряла с другими старшеклассниками на уборке), зазывала меня к себе, и, уставившись своими пронзительными цыганскими глазами, спрашивала бархатным голоском:

    -Так твоя бабушка жидовка или нет?


    Инна Калабухова
     

    ...Остаётся рассказать об августе сорок второго. Когда немцы расклеили приказ: всем ростовским евреям явиться на сборные пункты для переселения их в безопасное место — никто из нашей семьи не строил никаких иллюзий. Говорили только о смерти.


    Дедушка Миша оставался философом:

    - Раз такой жребий выпал народу, из которого мы вышли, значит, надо разделить его судьбу.

    Моя бабушка, натура деятельная, протестная, заявила:

    - Я не баран, чтоб добровольно идти под нож. Пусть ищут, ловят. Но я и тогда не дамся, у меня и шприц, и морфий имеются. А Лене и Инке что - со мной отправляться?

    Брат, подумав, сказал:

    - Да, тебе нельзя бросить Инночку. Ради неё надо жить.

    А баба Лида промолчала. Потом прощались. Мама всхлипывала, кусая губы. Я не всё понимала и только нежилась под поцелуями бабы Лиды и морщилась, уколовшись о бороду дедушки.

    Провожая нас до ворот, баба Лида сказала:

    - Вчера приходил Тимоша Фёдоров (видимо, какой-то родственник покойного мужа). Он на подводе приехал из Мокрого Гашуна. За мной. Говорит, что в деревне я буду в безопасности, меня там все считают русской...


    Мама и бабушка не задали ей никаких дополнительных вопросов, видимо, прочитав ответ в её глазах: брата она не бросит.


    Остальное можно только воображать. Хоть есть и факты. Их узнала мама от соседки. Из двора баба Лида вывезла брата на инвалидном кресле. Они не взяли с собой ничего, ни нитки. Все фотографии, письма, дедушкины рукописи соседка сожгла на всякий случай. Альбомы с марками забрал какой-то высокий эсэсовский чин.


    Как тащила бабушка брата вверх по выбоинам Богатяновского? Хотя тут могли найтись и помощники: со Старопочтовой уходило много знакомых евреев, в том числе сёстры того Гриши Брандера, с которым дедушка дружил в юности, а с ними - их шестнадцатилетний внук.


    Я думаю, что и погрузка евреев в машины прошла благообразно. Навряд ли немцы хотели криков и плача в центре города. А вот в Змиёвской балке? Как вытаскивали парализованного старика - с креслом или без? Погибли они одновременно, рядом, касаясь друг друга, или - порознь, в слепой мешанине тел, среди чужих и собственных стонов? Хоть бы они умерли на поверхности земли, а не задохнулись в могиле! Да им немного было нужно, двум старикам, прожившим трудную, горькую жизнь!


    А теперь я хочу спросить в своей поминальной молитве этого жестокого бога, еврейского или русского, всё равно: неужели не заслужили они тихого, мирного конца в своей постели? И где же ты был… почему не поразил молнией убийц? Почему не отсохли их руки, державшие автоматы? Почему не ослепли их глаза, целившиеся в стариков и детей? Или ты так и хотел, чтобы мои бабушка и дедушка исчезли без следа, без зарубки, без креста, без камешка с лица земли?


    Да не будет так! Пусть тень их мелькнёт на этих страницах! Пусть прошелестят их голоса! Пусть озарит читателей свет их душ! Амен».


    © МУП «Городская газета «Ростов официальный», № 29 (868) от 13.07.2011