Статьи / Свидетельства / Мириам Филипповна Гольдфарб:


  • «Мне было 17 лет, я вернулась в Ростов, который был еще фронтовым городом, потому что фашисты занимали еще Таганрог. Я приехала по вызову из университета - учиться на первом курсе. Приехала я с маленьким рюкзачком на плечах. Когда я с вокзала ступила на улицу Большую Садовую - как тогда называли, улицу Энгельса - горло мне сдавил нервный спазм. Я увидела разрушенные дома по обе стороны улицы. Я шла и рыдала. Но так как уже разрешалось ночами ходить, меня очень часто останавливали патрули, проверяли мои документы, и, наверное, им было странно, что вот идет человек и рыдает. Я дошла до своего дома. Это было на «Новом Быту», между Ворошиловским и Соколова. Пришла в свою квартиру. Дом наш был цел.

    И в первые же дни, когда я очутилась в Ростове, и даже в первые же часы, жители Ростова, с которыми я сталкивалась, делились со мной своими впечатлениями о немцах. О том, как вели себя СС, как вели себя общеармейские. И, в частности, делался упор на уничтожение евреев. Мне об этом говорили много людей. Но я могу назвать несколько человек конкретно. Это живущая в моей квартире Анна Андреевна Мельницкая. Это жена друга моего отца. Это наши друзья, которые во время оккупации переселились в нашу квартиру. Соседи – Шура, Александра Василевская, Жук и многие другие. Особенно подробно мне рассказывала Анна Андреевна Мельницкая. Ныне ее уже, конечно, нет в живых. Анна Андреевна жила в нижней части города. Там где как раз жило много евреев. По Крепостному переулку вниз, к Дону, ниже Станиславского, там где Верхне-Бульварная, Нижне-Бульварная и т.д. Переселилась она в нашу квартиру потому что ее дом стал аварийным. Она знала в лицо, не только знакома была, знала в лицо очень многих евреев, которые жили в этой части города. То есть там было достаточно густое еврейское население. И когда был издан приказ, и в последние дни, когда нужно было являться, это было лето 42-го года, она тоже вышла на улицу и наблюдала всю эту страшную картину.

  • Люди шли и не были спокойны. Они рыдали. Они выкрикивали, они стенали. Жаловались: «За что? Почему?». Но их отделили немецкие солдаты от остальных людей. И те, которые кричали, были ее знакомые или те, которых она знала просто по улице, жили в том районе. И немцы все время говорили: «Век! Век! Век!» И заталкивали людей в машины. Были огромные черные машины. Только позднее я узнала, что это были душегубки. И дальше Анна Андреевна мне рассказывала, и те, имена которых я называю, тоже рассказывали, и очень многие другие. Люди буквально были наполнены этими воспоминаниями. Что вот этих всех евреев, которых должны были убить - убили. Их привозили в Змиевскую Балку. И мне объяснили, что это в районе зоопарка. И там этих мертвых как бы помещали.

    И еще мне говорили неоднократно, я не знаю, но вот у жителей было такое страшное впечатление, у местных жителей, живущих неподалеку, от этих огромных площадей, заполненных мертвыми телами, что там люди сходили с ума. И вот это выражение, такая страшная была картина, что туда свозили евреев, и что люди окружающие сходили с ума, я слышала много раз. Вот это мне рассказывали, когда я приехала. А потом, через пару лет, я столкнулась с еще одним мужчиной, который был местным жителем, и он повторил мне эту страшную фразу, всё это, что я говорила: люди сходили с ума. Ростовчане были полны вот этими страшными воспоминаниями, впечатлениями.


    Позднее мне стало известно - Лев Гинзбург писал, что тут действовала эсесовская часть номер такой то, четырех или пятизначный номер, которая состояла из нескольких машин-душегубок. Значит, очевидно, уничтожали евреев и с помощью этой эсесовской части. Потому что Гинзбург писал, что она действовала на юге. Но люди не знали, когда мне рассказывали, что вот эти черные машины были душегубки. Они просто говорили, огромные черные машины, это Анна Андреевна мне говорила, куда вталкивали людей. А остальные люди, и Анна Андреевна повторяла, что всех евреев свозили в Змиевскую Балку и там они все были сброшены в огромный ров. И люди от этого сходили с ума. Ростов весь гудел от этого. Была страшная картина.


  • Первая оккупация Ростова была в 41-й год, 8 дней, примерно с 20 по 28 ноября. Здесь в Ростове оставались члены нашей дружной семьи. Уехали я и мама. Потому что ехать было очень опасно для жизни – дорогу бомбили. Остались моя бабушка, мамина мать, Дебора Борисовна Басс, мамина сестра, Екатерина Григорьевна Островская, ее муж Никодим Иосифович Островский, двое маленьких детей, 2-х лет и 5-ти лет, Гриша и Боря, два маминых брата, Михаил Григорьевич Басс и Александр Григорьевич Басс. Они все остались в оккупированном Ростове. Михаил Григорьевич жил там, где жила семья его жены. Жена его была наполовину русская, наполовину полька. Они все собрались, как тогда было принято, в каком-то одном месте. И зять их, мой родственник, Василий Васильевич Попов, казачий дворянин. Он читал в РИСИ уже после войны историю архитектуры. Те, кто учились в РИСИ, его хорошо знают. Студенты его очень любили и называли Вась-Вась. Дворянство они получили еще при Александре I за войну с Наполеоном. Кстати, его дедушка, комендант казачьего войска в Ростове, спас евреев во время, когда погромщики шли громить евреев, его дедушка, полковник царской армии, представленный к генералу, послал казачью сотню разгромить погромщиков. Но это уже другой разговор.


    Так вот, Василий Васильевич Попов, Васенька для меня, вышел в город и прочитал объявление: «Всем жидам и коммунистам, - такой был текст, - явиться»… Он вернулся домой и решил, что это нужно скрыть от моего дяди, от своего родственника. Но теща, свекор, его мать решили, что такое нельзя скрывать, надо Мише рассказать. И когда Мише рассказали, он сразу разнервничался и решил идти к своей маме. Бабушка тогда жила на территории дома Гиганта, Дебора Борисовна Басс. Они с женой пришли к бабушке, чтобы переночевать и утром явиться. Это был последний день явки. Но рано утром упредила это наша советская армия, которая вошла в город. Таким образом, вся наша семья была спасена. Потом они эвакуировались».