Статьи / Свидетельства / Ольга Тихоновна Никонова:


  • «Я родилась 6 января 1937 года. Во время второй оккупации Ростова мне было уже пять с половиной лет. Выглядела я, конечно, немножечко старше - потому что была крупным ребенком. 23 июля, когда еще не было немцев, моя мама, Елена Михайловна Оболенская, и тетя Матрена Михайловна Канотская взяли в дом раненого офицера. Это был лейтенант Анатолий Гаврилович Небыков. Они быстро спрятали или закопали куда-то его форму, переодели его в гражданскую мужскую одежду и уложили на белоснежную постель. Он был тяжело ранен, пролежал трое суток без сознания. Маме и тете пришлось делать ему санитарную обработку. Нас, малышей, конечно, выгнали из дома на время перевязки ран, а вернулись мы где-то часов в 5 вечера. Со мной была еще старшая сестра, ей было 10 лет. Это было 23 июля.


    А 24 июля наш Западный поселок подвергся оккупации немцев. В нашем дворе было еще пять солдат. Они просили одежду, но у мамы уже ничего не осталось - ни от отца, ни от старших сводных братьев, ничего. Поэтому переодеть их не смогли. Они попросили тетю: «Хозяйка, можно мы оставим документы свои?» И тетя забрала у них документы, красноармейские книжки и еще что-то, и быстренько спрятала все в маленькое поддувало печки. Закрыла его и забыла - память как отшибло, потому что ее дважды ставили на расстрел. А когда пришла зима и надо было топить печь, эти документы сгорели. И мы не знаем, кто были эти солдаты. Они, правда, говорили, что были из Ростовской области и Волгоградской. Тетя и мама очень жалели об утрате документов.


    Мама дала солдатам напиться воды, они поставили ружья пирамидкой и разрядили их. Солдаты остались в комнате с тетей. Но, когда пришли немцы, их увели и расстреляли. Уходя, они просили маму: «Не закрывай, хозяйка, окна». Мама хотела их завесить, а они сказали: «Не завешивай, а то немцы подумают, что здесь партизаны и перебьют вас всех».



    Солдаты остались в одной комнате с парализованной бабушкой. А в другой лежал раненый дядя Толя. А мы, маленькие все, и еще две семьи, спустились в погреб. Сейчас я поражаюсь, как мы могли там все поместиться. Но там поместилась Ирина, за которой мы сидели, три женщины с детьми, одна была с грудным ребенком и нас двое – я и Нина. У тети Клавы было трое – грудничок, и еще двое. И у тети Нюси было еще трое. И вот эта толпа, плотно прижавшись друг к другу, ждала своей участи. Нам, конечно, очень хотелось посмотреть, как там будут заходить немцы. Мы все время ныли, просились пустить нас узнать, что там делается на поверхности. Нам было очень интересно посмотреть и поучаствовать. Иногда мы выскакивали, но кроме высокой травы нам, маленьким, тогда еще ничего не было видно на нашем поселке. Заборов не было, и дома стояли редко. И вот вдруг, с колхозного поля, со стороны Красного города-сада, мы увидели, как по пшенице едут танки. На танках были красные флажки, и мы подумали, что это возвращаются наши, красные. Мы как заорали: «Ура!» Но родители похватали нас в охапку и унесли в подвал. После этого мы притихли. В подвал спрятали и курицу, одну-единственную, которая осталась ото всего стада куриного. Эта курица согревала наши детские сердца. Мы ее гладили по головке, и она молчала. Молчала и не выдавала нас. А на поверхности уже господствовали немцы. Пленных, сказали старшие, увели и постреляли здесь же, там, где сейчас идет новостройка, там раньше был большой карьер. И вот на краю карьера их поставили и постреляли. Этого никто не видел потому, что это не было жилым массивом, и не было у немцев свидетелей этого расстрела, расстрела пяти человек. И документы их у нас сгорели. Бедные семьи так и не узнали, что произошло с этими солдатами. Женщины сходили туда ночью и позарывали их тела. Это очень трагичная история.


    24 июля, когда пришли немцы, тетю сразу схватили потому, что она была в желтой майке и красной косынке. И у них, очевидно, сразу возникла ассоциация, что это партизанка. Тетя была смуглая, загоревшая, спортивная, красивая такая женщина. Ее поставили на колени (у нас маленькие комнатки были, флигелек построен был) и двое в чинах стали стрелять с ее плеча из пистолета в стены. У нас была огромная лилия, и вот эти листики были простреляны. Большой раскидистый цветок с массивными глянцевыми листьями стоял между оконцев, и немцы простреляли эти листья. После этого случая лилия, которая так часто меняла свои цветы, 10 лет не цвела. Так испугалась. А моя тетя и подавно. Она была очень испугана. Потом немцы стали допытывать всех: «Кто это?» - указывая на раненого. Тетя сказала: «Это мой муж Толя. Он рубил дрова и топором поранил себя». Вызвали врача на экспертизу. Врач всех удалил. К этому времени нас уже подняли с погреба. Немцы кричали: «Партизан! Выходи!» И тетя Тося, подняв вперед Ленечку, еще совсем младенца, стала подниматься. А как увидела немца с автоматом, чуть не свалилась обратно, но женщины поддержали ее в погребе. У нее ноги стали, как ватные. «Не могу, - говорит, - такая рожа ужасная была!» За нею и мы все поднялись. А курица осталась. Мы не стали ее поднимать потому, что немцы бы ее обязательно отняли. Когда мы вышли, то переводчик вслед и спрашивает: «Все?» Мы ответили: «Все». И тогда немцы стали стрелять туда, в погреб. Построчили-построчили, и мама закрыла ляду. Затем мы перешли в дом. А в доме мы и увидели картину, как расстреливали мою тетю. Ну, не то чтобы расстреливали, а пугали расстрелом, спрашивая ее, кто он, да что тут делает. Мы забились кто куда: я за бабушку, которая лежала на маленькой кроватке, Нина – под кровать, а мама на кровать села, чтобы не мешать им. Печка и кровать как раз перегораживали вход, и получалось, как будто маленькое фойе. Здесь собрались немцы и сюда привели врача. И вот этот врач попросил всех немцев удалиться. Он остался один на один с дядей Толей. К счастью дядя Толя уже пришел в себя. А разговор у дяди Толи был такой колхозный, Волгоградский, ну ни как не тянул на командира. А врач весь из себя аристократ такой, холеный, красивый, высокий. Потом смотрю, мама прошмыгнула. А занавеска, которая закрывала дверь, где дядя Толя лежал на кровати, то ли упала, не знаю, но ее вдруг не стало. Смотрю я и вижу, как мама в сундук полезла. Мелькнула красивая шаль в горошек, красивая такая кашемировая шаль. Она смотала ее и спрятала. Подходит к врачу и доброжелательно так, улыбчиво, передает ему шаль. А мама моя была красивая статная женщина. Он молча взял ее, ни слова, ни жеста с отказом, как будто всё так и положено, как будто так и должно было быть. Взяв шаль, врач спрятал ее к себе в одежду. Я тогда подумала: «И почему это мама отдала свою любимую кашемировую шаль этому дядьке?» Я даже не знала тогда, кто он. А оказывается, он дал йод, дал бинтов и рассказал, что нужно делать, чтобы вылечить ногу. И еще сказал тете: «Никакой он тебе не муж!» Хорошо еще, что немцам он сказал: «Да, да. Это ее муж, он ранен». Потом врач еще несколько раз к нам приходил. И всегда уходил с подарками. Пролежав у нас 7 месяцев, дядя Толя выздоровел, правда нога срослась неправильно, став на 5 см короче. Затем он уехал. Потом он работал шофером в Котельниково всю жизнь, почти до самой смерти в 75-м году. Мы были очень дружны. Он даже хотел меня удочерить: я была такая милая спокойная девочка, которая не третировала ни маму, ни бабушку, была словно ангел во плоти. Но мама сказала: «Нет!»


  • Это был первый день оккупации. Потом наших женщин стали на работы вызывать, то в ботанический сад, то на участок 395-й там был, то на большие колхозные работы, картошку рыть или еще что-нибудь. Они уходили часов в 10-11 и возвращались часа в 2-3. То ли с картошечкой, то ли еще что-нибудь принесут. Вот 11-12 августа их не трогали. Работали там немцы и полицаи. Но когда у них силенок поубавилось, и когда уже приелась эта работа, они стали собирать толпу женщин. У нас человек 20, да на Донподходе, на Змиевке, на поселке, приводили их туда и заставляли работать. Мама и тетя стали приходить очень поздно. Приходили и все время плакали. Мы расспрашивали их, особенно Нина была дотошная. «А как там? А как евреев расстреливают?» А они говорят: «Мы этого не видим. Когда их расстреливали, то нас женщин прятали в лесок. Там была рощица, где могила и где камень стоит на могиле, где деток еврейских хоронили с правой стороны от дороги. Их уводили, они делали свои дела, замолкали выстрелы, потом уезжали машины и их выгоняли с леска, и они шли прикапывать эти трупы. Ой… И вот я заболела, поднялась температура, наверное простыла, ребенок есть ребенок. Мама в слезах вся, с мозолями кровавыми на руках. Пришел полицай в 10 часов утра, выгоняет всех. Она выскочила и кричит: «Не пойду! Не хочу! Дочка заболела». А он говорит: «Бери дочку!» Мама взяла меня на руки, и пошли. Он посмотрел и говорит: «Выздоровеет! Давай ей вторую лопату, она тоже будет закапывать». Вот дядька был, страшный гад. И погнал нас. Мама две лопаты тащит и меня за руку больную. Я не хныкала, но было ужасно страшно, когда он сказал: «Пойдешь с дочкой работать». И маме сказал: «Ты там следи за ней, и она выздоровеет». От нашего дома между Мадояна и Мичуринской улицами (он как стоял, так и стоит там же, где я и сейчас живу) до карьера было, наверное, километра три-четыре. И вот мы идем пешком. Строений тогда никаких не было, дорог не было, и вот пешком по какой-то женщинами протоптанной тропинке идем. Долго шли, я очень устала, слезы текут, а не хныкаю. «Терпи, дочка», - говорит мама. Так и дошли мы туда. А там уже стояли женщины с Донподхода. Что я там увидела? Гора, там яр, такой склон. Это сейчас там Мемориал, огороженное место. А тогда было это всё дикое, всё дикое. Трава ужасная внизу. Вырыты 4 ямы, раскопы, и всё добавлялось, добавлялось. Где пилоны стоят, чуть выше, там сейчас спланировали, тогда там стояла избушка–времяночка. Это построили сами полицаи. Там не жители жили, там были сами полицаи. Там пункт был наблюдения, охрана была. Около этой времянки стоял пулемет. Это я хорошо рассмотрела. И там был немец, не полицай. Когда нас подвели, я увидела много полицаев и одного немца. К нашей толпе подошел полицай и говорит: «Нашего полку прибыло! Новый водонос!» Он отобрал лопату у мамы и говорит: «Я тебе ее верну». И дал мне бидончик с водой. И я ходила и поила женщин. И еще моя функция была ходить и подносить женщинам тряпочки. Простыни были порваны на тряпочки для того, чтобы женщины могли перевязывать окровавленные ладошки. Мозоли прорывались, и кровь прямо сочилась. Это я видела. Мама запрещала мне смотреть вниз, в ту сторону, куда она спустилась под откос к этим раскопам. И женщинам говорила: «Девочки, пить хотите? Подходите. Я не хочу, чтобы ребенок видел это». Тогда я не понимала маму. То меня сначала заставили закапывать, а теперь не допускают. А мне страшно хотелось посмотреть, что там. Обратной дорогой я сразу выздоровела, и температура прошла, и озноб прошел. Я перестала бояться. Здесь еще фактор радости сыграл, бывает же такое: бабье радио передало по цепочке друг другу, что утром из раскопов ушла раненая девушка. Немцы или полицаи, которые охраняли это место, не увидели ее. Она ушла в этот лесок, и после ее никто уже не видел, и не знает кто это такая. И тут такая радость охватила всех и меня. А ведь там, как говорили женщины, земля дышит. Значит, там столько раненых было зарыто. Они приходили каждый вечер со слезами. И это их состояние отражалось и на нас. Я сейчас вспоминаю, как тетя говорила, они видели казнь… казнь евреев. Привели евреев и поставили, заставили раздеться, сложить одежду. Они не пытали евреев там, в городе, а привезли их чистенькими. Они же готовились к переселению. А эти получили комплекты обуви, комплекты одежды, все чистенькое, новенькое, всё самое лучшее они одели. И потом догола, догола их заставили раздеться. А потом заставили всех встать на карачки. Полицаи ягодицы… разрывали и искали драгоценности, деньги и прочее. Искали и подмышками, и в волосах. Что только терпели эти люди перед смертью. Кошмар. И их постреляли потом после обыска. Это рассказывала моя тетя. Я не могу ей не доверять.


    Печальных дней было много, ходили, зарывали, снегом забрасывали почти до января. В этом лесочке развелось волков... И волки вытаскивали оттуда и таскали эти кости, и собаки. Мама с тетей всё переживали: «Как же весной?» Боялись эпидемии после таяния снега.


    Но, слава Б-гу, 14 февраля Ростов освободили, радовались все, особенно дядя Толя. Приезжала комиссия, и маму вызывали на описание того, чему она была свидетель. Всех женщин, которые закапывали трупы, вызывали и опрашивали.

    Интервью от 20 мая 2011 года