Статьи / Публикации / Анатолий Зусман:


  • Ростов-на-Дону. 24 июля 1942 года. Второй год войны. Лето, жара, выжженная донская степь, раскаленный суховей гонит перекати-поле. По степи, оставляя за собой длинный шлейф пыли, идут немецкие танки.


    Провал операции советского генштаба под Харьковом привел к настоящей катастрофе на юге страны. В конце мая в харьковском котле были убиты, ранены, попали в плен от 600 тысяч до миллиона человек, солдат и офицеров Красной армии, было уничтожено или брошено более тысячи танков. Войска Юго-Западного фронта были разгромлены. Перед немецкими генералами открылись блестящие перспективы, и они незамедлительно ими воспользовались. Танковые колонны двинулись на Северный Кавказ. А 24 июля Ростов-на-Дону второй раз в этой войне захватили фашисты. В городе остались десятки тысяч евреев. Через несколько дней их участь была решена.


    В первые дни оккупации был изданы приказы о специальном обозначении евреев и их поголовной регистрации. Желтые шестиконечные звезды и запрет ходить по тротуарам – только по мостовым, отделили их от всего остального мира.


    Уж так устроен этот мир, что в самые трудные моменты жизни наиболее полно раскрывается душа человека. Можно прожить рядом с кем-то много лет и не знать его. И вдруг добрый и отзывчивый сосед оказывается настоящей, извините, сволочью. Он первым бежит в немецкую комендатуру и доносит на своих соседей: - «Они евреи!». Из его памяти стерлось, как недавно он приводил к этим людям своего отпрыска, чтобы они позанимались с нерадивым учеником по математике, да и по русской литературе помогли, ведь они так хорошо все знают. И не дожидаясь, когда этих проклятых евреев расстреляют, уже присматривается, не стесняясь, что он возьмет из их мебели и давно понравившихся ему вещей.


    А другая соседка, старая бабка, всю свою жизнь ворчавшая на общей кухне и вечно всем недовольная, перекрестившись и тихонько произнеся слова молитвы, рискуя собственной жизнью, спасает раненых красноармейцев и евреев.


    Мой дед Борух Шолом Зусман не покинул Ростов. И нельзя сказать, что он не мог этого сделать, равно, как не понимать, что ждет его с приходом фашистов. Но разве можно уехать, когда на руках больная и почти неподвижная жена. Ее нельзя трогать, а значит и эвакуировать подальше от опасности.


    Извечный вопрос: «Что делать?» Чтобы уцелеть, надо бежать и при этом покинуть самого близкого вам человека. А если не бежать? Тогда неминуема смерть. Есть ли выход из этого положения? Какое мужество требуется от человека, выбравшего смерть. Представьте на минуту, что Вы стоите перед таким выбором. Что Вы сделаете? Ваш близкий человек, ваш любимый человек обречен. Сбежите, куда глаза глядят? Не знаю, не знаю...


    Борух принял решение. Он не уехал. И тем сознательно обрек себя на гибель. Но он остался Человеком. А это, поверьте, не просто.


    С первых дней оккупации мир соседей раскрылся перед ним во всей своей полноте. Были такие, на кого он и подумать раньше не мог, а они помогали ухаживать за женой и старались облегчить ему жизнь. Другие... не стесняясь, заходили в квартиру и нагло все осматривали, говоря при этом, что скоро ему уже ничего не будет нужно. А что приглянулось, просто забирали. Старый Борух все понимал, но что он мог поделать, такова еврейская судьба...


    Старый солдат, честно отслуживший положенный срок в царской армии, оставшись с женой, ждал... До войны он жил с ней в городе Кременчуге, а когда немцы стали подбираться к городу, моя мама приехала, помогла собрать вещи и вывезла их в Ростов. Ведь кто тогда мог подумать, что немцы доберутся до Ростова? А вот добрались. И уже десять дней Борух носит на груди желтую звезду и не ходит по тротуарам...


  • Различные заботы днем, ведь надо что-то приготовить поесть, принести воды, ухаживать за женой, отодвигают мысли о грядущем. Но наступает вечер. Борух остается с женой в подвале своей дочери Любы, закрывает на все засовы входную дверь. Можно и отдохнуть после напряженного и нервного дня, но не спится. Тяжелые мысли одна за другой не дают уснуть. И проносится перед глазами жизнь. Семьдесят два года. Оно вроде бы и немало. Но как быстро они пролетели.


    Как будто совсем недавно он был мальчишкой. Он видит себя в бедной семье, в захолустном еврейском местечке, что на Украине. На нем старая латанная, перелицованная одежда, перешедшая от старших. И он, как мог, берег ее, ведь он в семье не последний. И всегда хотелось есть. А когда хотелось очень сильно, он просил Бога, чтобы дал хоть немного хлеба, но, видимо, у Бога в тот момент были другие дела.


    Однако, Борух не унывал, разве мало у мальчишек всяких забот, перекрывающих порой и чувство голода, и наставления родителей, и всякие запреты. Да разве вы не были молодыми и не знаете, что это такое. И, невзирая на ранние подъемы, чтобы помочь взрослым по хозяйству, по уходу за маленькими детьми, он несколько лет ходил в хедер - еврейскую школу, пел в хоре мальчиков в синагоге. И ничем не отличался в своем местечке от мальчишек, а потом и юношей, проходя путь, указанный еще стариками. Это была их жизнь, это была и его жизнь. А еще вдруг припомнилось, как на пурим он получал вкусные гоминташи - эти треугольные сдобные булочки с маком. «Ну, надо же, при чем тут гоминташи? Как будто больше нечего вспомнить». Мысли нарушает шорох скребущейся в углу мыши.


    Глухая ночь, а все не спится. Время от времени слышны крики немецких солдат, затем выстрелы. Бегут годы. Борух видит себя юношей. У него, как у настоящего еврея, пейсы и бородка. Он усердно учит Тору, и она помогает ему забывать все то плохое, чем наполнена жизнь. И он благодарит Бога за все, что Тот ему и всем евреям дал, дает и сколько еще даст. Вот Борух служит царю и отечеству, несет исправную службу в конной артиллерии. Он крепкий парень, с детства привык обращаться с лошадьми, и такая служба ему не в тягость.


    Мысли Боруха скачут по жизни, как по заезженной дороге, где рытвин и кочек больше, чем ровных мест. Мысли скачут, но не жалуется Борух на прожитую жизнь, ведь было в ней и немало хорошего.


    Дети. Это хорошо, когда их много. В доме шум и гам, много, очень много новых забот, но радостно на душе. Ради этих забот и стоит жить. Выросли дети и разлетелись подальше от родительского дома. Нет их рядом, но теплеет стариковское сердце при воспоминании о дочерях и сыновьях. И уже под утро проскакивает мысль: «Дети... Как хорошо, что они сейчас далеко отсюда. Может быть, переживут эту страшную войну. И будет жить род. Жаль, это будет без меня... Вот только бы одним глазком взглянуть на них, одним глазком». Борух засыпает.


    5 августа. Обычный ничем не примечательный день. Из лагеря для военнопленных пригоняют более десяти тысяч красноармейцев рыть большие ямы (размером 5?7 м и глубиной 3 м) и рвы на северо-западной окраине города и в балке Змиевской, что пролегала рядом с городом. А затем этих военнопленных тут же расстреляли и сбросили в вырытые ими рвы и ямы.


    9 августа. В городе опубликовали "Воззвание к еврейскому населению". Всех евреев обязали явиться к 8 часам утра 11 августа на шесть сборных пунктов «для организованного переселения в особый район». За неявку – расстрел.


    11 августа. С утра на сборные пункты со всех концов города потянулись молодые и старые, здоровые и больные, мужчины и женщины. И среди них мой дед. На что они рассчитывали, никто сегодня не расскажет, но без сомнения, люди надеялись, что их не убьют.


    Они шли, надев все самое лучшее, шли по мостовым. По мостовым... как скот. А с тротуаров на них смотрели люди, у которых не было желтых звезд. Смотрели кто с любопытством, кто с жалостью, кто с нескрываемой радостью.


    Сборный пункт. Толпа в тревожном ожидании. Тихие, почти шепотом, разговоры. «Что слышно?», «Куда нас поведут?», «Где мы будем жить?», «Скажите, а по дороге нас будут кормить?» Вопросы, одни вопросы, ответов нет. Ведь никто в толпе и не мог ответить на них, да и отражали они не столько желание узнать хоть что-то, а только получить хотя бы малейшую искорку надежды. А вдруг все будет хорошо, а вдруг не на расстрел.


  • Молчать в толпе нелегко. К тому же вы знаете, евреи никогда не молчат, ни тогда, когда им хорошо, ни тогда, когда им плохо. И всегда у них на все про все есть свое собственное мнение, которое надо не носить в себе, а обязательно сообщить другим. Но на этот раз своего мнения не было ни у кого. И вопросы шепотом означали лишь тайное желание услышать в ответ хоть что-нибудь обнадеживающее, погасить расползающийся внутри страх.


    Немцы - народ педантичный и пунктуальный. Тщательная проверка списков, четкие отрывистые команды, подкрепляемые ударами прикладов, построение собравшихся в колонны. Тех, кто не может идти, опять же из гуманных соображений, направляют в автомашины-фургоны. Раз больных сажают в автомашины, решили в толпе, значит не все так плохо. Значит, есть надежда.


    Кто мог знать, что это душегубки. Едва отъехав, они начнут наполнять отработанным углекислым газом кузова, умерщвляя находящихся в них людей.


    Колонны по 200-300 человек со всех сборных пунктов, окруженные автоматчиками с овчарками, рвущими поводки, медленно шли за город к поселку Вторая Змиевка. И вот она - Змиевская балка. Крутые склоны, поросшие высокой травой, усеянные голубыми и сиреневыми цветами, белыми и желтыми ромашками, красными маками.


    Кто знал об этой балке раньше? Разве охотники на зайцев, в большом количестве водившихся в округе. День был ясным, безветренным, тихим. Жужжали среди разнотравья пчелы, потревоженные пришедшими людьми. Солнце, поднимаясь выше и выше, палило изо всех сил, словно пытаясь своим теплом обогреть души обреченных людей.


    Целый день жители ближайших поселков слышали стрельбу. К вечеру все стихло. Вместе с ночью к ним пришел животный страх. Он исходил от сгустившейся, как густой липкий туман, тишины, заполнившей все вокруг. Откуда она взялась, было неизвестно, но она была повсюду, она стиснула сердца людей. Тишина кровоточила... Тишина кричала...


    На следующий день все повторилось. Снова целый день выстрелы. С перерывом на обед. К вечеру вновь стало тихо. «Переселение» евреев завершилось.


    Мальчишки, которых ничто ни в какие века не могло остановить, ночью пробрались посмотреть, что там, в Змиевской балке. В ту ночь эти мальчишки стали взрослыми. Больше они не смеялись.


    На дне балки земля шевелилась, дрожала, стонала. Густые травы поникли, политые кровью расстрелянных евреев.


    Души двадцати семи тысяч убитых вопрошали: «За что?» Ответа не было... И нет.


    Давно Змиевская балка стала частью города Ростова. Вырос город и взял в живое кольцо балку мертвых. И стоит она - нетронутая. А на дне ее цветут цветы, и снова растет густая, высокая трава, и проложены тропы к мемориальному комплексу, что стоит на дне балки. К могилам уничтоженных евреев и красноармейцев, к могиле моего деда. Горит там вечный огонь, звучит тихая музыка, и бродят души невинно загубленных людей.


    Однажды я посетил это место. Автобус остановился неподалеку от мемориального комплекса, в каких-то ста-ста пятидесяти метрах. По одной из асфальтированных дорожек я спустился вниз, в балку. Вошел в мраморный пантеон. Внутри был полумрак, горел вечный огонь, стояла тишина, нарушаемая тихой и грустной мелодией. Я прикрыл глаза. Музыка, вырываясь откуда-то из глубины, проникала в каждую мою клеточку, ее колебания сливались с колебаниями моей души. Исчезло время. Я растворился в этой музыке и ощутил себя стоявшим рядом с дедом на этом месте в тот августовский день. Дед молчал, но я слышал его мысли. Он молился. Он просил Бога: «Господи! Прошу Тебя, выполни мою последнюю просьбу. Не дай умереть моим детям и внукам от рук этих извергов. Прошу тебя...» Дальше его слова заглушили выстрелы.


    Очень медленно я возвращался к действительности. Я стоял один. Несмотря на жаркий летний день, было немного прохладно. Придя в себя и еще немного постояв, я вышел наружу. Солнце заливало все вокруг. И я подумал: «До последнего звонка отвоевав, вернулись живыми его сыновья Изя и Боря. Немец, ведя на расстрел его дочь Лизу с сыном Яковом и мужем Иосифом, сказал им: «Бегите!» и выпустил из автомата очередь в воздух. Вероятно, услыхал Бог последнюю просьбу старого Боруха».


    Источник: tarbut.zahav.ru.