Статьи / "Дети войны" / Евгений Флейшер - Великая Отечественная война(фрагменты воспоминаний ребенка):


  • Как я помню, о войне усиленно говорили еще с весны. В нашем дворе проводили занятия с не работающими активисты ОСОВИАХИМА (это потом ДОСААФ). Нас учили, как надеть противогаз, делать искусственное дыхание, перевязывать раны, накладывать шины. В конце занятий, как правило, мы пели песню «Если завтра война». В кинотеатрах в то время шли фильмы о том, как Красная Армия разгромила японцев на оз. Хасан… «И летели, наземь самураи, под напором стали и огня» – это слова из песни того времени.


    О начале войны с Германией я узнал случайно, зайдя к бабушке Мане. Я увидел её сидящую за столом, заплаканную, и рядом стоял дядя Лёня, её старший сын и мой дядя. Бабушка Маня вырастила восьмерых детей. Дядя Леня уверенно говорил: «Успокойся, мама, война кончится самое позжее к началу зимы. Немцы нашей распутицы и морозов не выдержат». К сожалению, дядя Лёня не указал года начала зимы. Но все равно, это внушало оптимизм, мы все были уверены, что под напором «стали и огня» немцы будут лететь как самураи.


    С конца июня - начала июля Ростов стали бомбить, начались пожары. Ночами зарево пожаров окрашивало небо в багровые тона. Взрослые говорили: «…горит Чёрный магазин», этот магазин располагался на углу Буденновского и Б.Садовой, на его месте теперь книжный магазин и сквер с фонтаном, «…горит большой магазин на углу Осавиахимовского и Садовой» и т.д. Начали приводить в порядок погреба и рыть щели. Щель - это укрытие в виде траншеи глубиной в рост человека или меньше, довольно узкая и пролегает она не по прямой, а зигзагом, это делается для того, чтобы при попадании заряда в один отрезок траншеи ударная волна не поражала другие.


    Во время бомбежек, по сигналу воздушной тревоги, мы все прятались в погребе под одним из флигелей в нашем дворе. Он был прохладный, и пахло пустыми кадушками, сухой травой, баба Маня запаривала их чабрецом перед засолкой огурцов, капусты и пр. Дедушка зажигал свечу, и мы сидели, и ждали отбоя. Бомбили наш район сильно. Рядом был завод «Эмальпосуда» (ныне «Рубин»). Самой оптимистичной из взрослых была тётя Миля, она всегда что-то напевала, и когда запели частушку: «...и жить будем, и гулять будем, а смерть придет - помирать будем», то она продолжила: «а смерть пришла, меня дома не нашла, а я в погребе сидела и сухарики грызла».


    Осенью начали строить на улицах баррикады. Красноармейская улица была перегорожена кирпичными стенами с узким, зигзагообразным проездом. Баррикады были на перекрёстке с Крепостным, с Кировским. Немцев ждали с запада. А они появились с востока, со стороны Нахичевани».


    Первая встреча с немцами произошла на Красноармейской улице у выхода из ворот завода «Эмальпосуда»: мы, я и тётя Миля, несли техническую воду для стирки, которую набирали во дворе завода. Первой шла тетя, неся ведра на коромысле, за ней я. Подъехала запыленная легковая машина, вышел офицер в зелёно-сером плаще и, подойдя к тёте Миле, спросил: «Васеp?» «Я», - ответила тётя, - «но зер шлехт», и жестами показала, что пить нельзя. Офицер круто развернулся, сел в машину и уехал. В тот же день, проходящий по нашей улице немецкий офицер пристрелил собаку, которая осмелилась залаять на него, детей и женщин с улицы как ветром сдуло.


    В конце первой недели по городу были расклеены объявления о явке евреев на регистрацию. В семьях начались дебаты: ходить или не ходить. Спорам положил конец дедушка: «Никто никуда не пойдет, немцев я знаю по первой империалистической, им что-либо объяснять бесполезно».


    В городе водопровод не работал, и жители брали воду из Дона, ключей, колодцев, в зависимости от района проживания. Мы брали воду из бассейнов-отстойников «Водопровода», так раньше назывался нынешний Водоканал. Ворота «Водопровода» нараспашку, заходи. И мы заходили, поднимались по ступенькам на насыпь и через открытые люки с помощью ведра и веревки доставали воду. В один из последних дней ноября, идя за водой, мы увидели, как по Театральному проспекту от ул. Пушкинской к Красноармейской скачут казаки. Наши вернулись.


  • С появлением газеты «Молот» мы узнали, что под Ростовом была разгромлена танковая группировка немцев генерала фон Клейста. По этому поводу в агитлистке, который выпускало издательство «Молот» (назывался он «Прямой наводкой»), было опубликовано стихотворение, оно легко ложилось на мотив известной песенки «Всё хорошо, прекрасная маркиза..» - и мы, мальчишки, с удовольствием её распевали:


    Алло, фон Клейст, какие вести? Как эта ночь у вас прошла?
    Скорей скажите мне по чести на фронте как идут дела.
    Все хорошо, мой фюрер, все прилично,
    Дела идут и жизнь легка, парад в Ростове был отличный
    За исключеньем пустяка - да то пустяк, пустое дело,
    Тогда сто танков погорело…
    А в остальном - хайль, хайль, любимый фюрер -
    Все хорошо, все хорошо.
    Ах! Майн гот, меня вы удивили, сто танков это же кошмар!
    И почему так долго не звонили, и от чего там был пожар.
    Всё хорошо, мой фюрер, все прилично,
    Дела идут, и жизнь легка, и настроение у нас отличное
    За исключеньем пустяка…
    Нас стали бить и в хвост и в гриву,
    С земли, с небес - со всех сторон
    И до сих пор даюсь я диву, как перенес такой урон
    Нас стали танками давить,
    Нас стали бомбами глушить,
    Штыками начали колоть,
    Потом прикладами молоть,
    Поднялся страшный шум и гам,
    Гранаты рвались тут и там,
    Кричали русские «ура», а наша гвардия драла -
    И я бежал, как только мог,
    Насилу ноги уволок
    А в остальном - хайль, хайль, любимый фюрер -
    Все хорошо, всё хорошо.
    К сожалению, кто автор этих стихов, я не знаю.


    Прошло полгода, и немцы снова начали наступление на юге страны. Начались усиленные бомбежки Ростова. В мае–июне на бомбежку Ростова заходило до двухсот самолетов противника. Особенно доставалось привокзальным кварталам, районам заводов «Ростсельмаш» и «Красный Аксай», бомба попала в театр им. Горького, в кинотеатр «Буревестник». В семье началась подготовка к эвакуации: вязались узлы, зашивались мешки, в квартире как на вокзале из-за них трудно было пройти. Но этот багаж однажды нас спас. В один из дней мама ушла в очередь за хлебом, а я остался c двумя сестренками дома, объявили воздушную тревогу, мы залезли под кровать и забаррикадировались мешками багажа. Бомба рванула на улице Пушкинской в районе мединститута, в нашем доме вылетели стекла окон. Когда после отбоя мы вылезли из своего укрытия, то увидели, что в мешки врезались стеклянные острые клинки. Надо сказать, что к тому времени ростовчане уже имели некоторый опыт укрытия во время бомбежек. Кровати неплохо защищали, если рушилась стена, потолок, сами деформируясь, они спасали укрывшихся под ними людей. Надо помнить, что постройки того времени не имели, особенно на окраинах, железобетонных элементов.


    В конце июля 1942 года мы стояли в привокзальном скверике в ожидании эшелона, скверик был на том же месте где и сейчас, только намного меньше, так как его ограничивало большое здание, шедшее параллельно нынешнему зданию Ростовского отделения СКЖД, под зданием находилось бомбоубежище – это целая анфилада комнат: сухих, чистых, побеленных. Мы - это: дедушка Исаак Моисеевич Цырульников, бабушка Мария Михайловна Цырульникова (в девичестве Давыдова), наша мама Лидия Исааковна Флейшер, мои сестры Анна и Вероника, и я. По сигналу воздушной тревоги милиция нас отправила в бомбоубежище, выставив посты для охраны вещей. Мы довольно долго были в убежище, и маленькая Вероника, ей тогда было два годика, захотела пить, начала капризничать и я потихоньку выбрался из подвала, добрался до вещей и охранявший их милиционер позволил взять бидончик с водой. В это время начался очередной заход немецких бомбардировщиков. Я бежал вдоль стены здания Ростовского отделения СКЖД, стоял грохот, неслись крики - «стой», «ложись» и то, что не принято печатать. Но все когда-нибудь кончается - кончилось здание, и я, перебежав на другую сторону, нырнул в подвал, получив на входе увесистый подзатыльник от дежурного. Наш эшелон, состоявший из теплушек, долго переправлялся через Дон по наплавному мосту, и спустя несколько дней мы были в Нальчике. Там мы встретили дядю Сему, бабушкиного родного брата Семена Михайловича Давыдова с женой. По дороге в Нальчик они во время бомбежки потеряли маму бабушки и дяди Семы, мою прабабушку, больше её никто не видел.


  • В Нальчике жила мамина сестра тетя Зина, Зинаида Исааковна Варяница (Цырульникова), её муж Константин Иванович Варяница работал врачом в амбулатории на станции Нальчик, тетя Зина у него медсестрой. Жили они в маленькой комнатке при амбулатории. Нас же квартбюро эвакопункта поселило в так называемой «немецкой колонке», выделив целый дом с садом.


    «Немецкая колонка» - это поселок немцев-колонистов на окраине Нальчика, с началом войны немцев депортировали, а в их дома, к тому времени уже пустые, селили эвакуированных. Сад нас кормил. К тому времени уже поспели яблоки, сливы, груши, и мы ели их с утра до вечера. Если была необходимость, я собирал белосливы, они были плотными и не мялись, в две небольшие котомочки - и ранним утром, перекинув их через плечо, шел за четыре километра, на базар, где продавал их по блюдечкам. На вырученные деньги покупал хлеб, иногда сестрам петушка на палочке (леденец).


    Немцы приближались к Нальчику. Уезжать дальше было не на чем и не за что, решили, что судьба остаться. Но прибежала тетя Зина и сказала, что мужу выделили теплушку (двухосный товарный вагон) для эвакуации амбулатории, и он вписал в эваколист тестя, тёщу и её дочь с детьми. Вагон был загружен до предела, у торцовых стен между ящиками и мешками были сделаны на полу лёжбища, где мы и помещались. Только забрезжил рассвет, мы вышли из «немецкой колонки» и потащились в сторону города - и к девяти утра были на станции. По решению руководства СКЖД амбулатория переводилась на станцию Ереван. Так мы покинули Нальчик.


    Двигались не спеша, с частыми остановками, и к концу дня дотянулись до станции «Катлеревка». В то время станция «Катлеревка» была крупным железнодорожным узлом, пути множились, расходились и снова смыкались, создавая впечатление необъятного множества. Я и мой двоюродный брат Юра Варяница сидели на полу, у отодвинутой двери вагона, свесив ноги, поперек дверного проема был укреплен деревянный брус, за который можно было держаться, он не позволял упасть. Вечерело. Вдруг Юра заметил, что по пути, который шел почти перпендикулярно нашему и уходил куда-то под насыпь, на всех парах двигался бронепоезд, ведя стрельбу из башенных орудий вперед, через нас. Нас отогнали от двери, дверь задвинули, и началась великая ночь ожидания рассвета, не зная, наступит ли он для нас. Поезд то тихо полз, то останавливался, то резко трогался, так что багаж срывало с места, что-то падало, билось. Со временем мы приспособились. Мы уже знали, что при резком трогании с места по составу идет волна стука, лязга сцепок и буферных тарелок, как только стук доходит до твоего вагона, он трогается с места. Такой же эффект возникает и при торможении. Чем громче грохот, тем более резкое изменение движения. Когда стемнело, то через маленькие окошки, что под потолком, было видно зарево пожаров, слышны крики людей, рев скота. Наш поезд то проезжал станцию, то возвращался и снова вперед. Где-то после полуночи мы покинули станцию и на рассвете втянулись в один из рукавов станции Беслан. Здесь немцев не было, было тихо. Женщины из вагонов бежали к паровозу, неся полотенце, мыло, хлеб, молоко и всякую снедь бригаде, а они, всего два человека, машинист и кочегар, сидели на насыпи, привалившись спинами к громадным паровозным колесам мирно посапывающего паровоза, который тоже отдыхал.


    Через несколько дней мы прибыли в Тбилиси. Точнее, на станцию Навтлуги, тогда это пригород Тбилиси, теперь это часть города. Мы увидели невероятной красоты город, в котором нет светомаскировки, так странно, обилие белого хлеба и других сортов выпечки, которых мы не знали: лаваш, шоти, хачапури. А о фруктах и говорить не надо. Такие персики, груши, пшат мы ели только в Тбилиси и Ереване. Отношение к нам жителей было прекрасным. Эти два города - Тбилиси и Ереван - я полюбил на всю жизнь. В Навтлуги наш вагон продержали на запасных путях больше месяца, и в начале октября мы были в Ереване.


  • Жили мы (дедушка с бабушкой и мама с нами) в доме № 1 на 4-й улице Закфедерации, теперь улица Суворова, район Бутонян. Так как новый учебный год уже начался и в связи с наплывом эвакуированных, места в русской школе для меня не нашлось, и меня определили в пятый класс армянской школы, о чем я ни разу не пожалел. В первый день я вернулся из школы со знанием нецензурных выражений по-армянски, через пару недель я все понимал, без переводчика, а к новому году я сносно говорил, читал и писал на армянском языке. Газеты покупал только армянские. В театре знал весь репертуар драматического армянского театра и русского драмтеатра, тогда я и полюбил театр.


    В начале 1943 года мы узнали, что отец находится в госпитале, после ранения. И мама решилась ехать с нами к нему. Ехать нужно было в Астраханскую область, Красноярский район, это в низовьях Волги. Мама с трудом получила пропуск на маршрут: Ереван – Джульфа – Баку – Астрахань, и мы поехали. Добирались без происшествий, если не считать курьезного случая со мной на вокзале в Баку.


    В ожидании поезда на Астрахань нас поместили в комнату матери и ребенка при вокзале, обеспечив нам жильё и билеты на поезд. Оставалась еще проблема питания. И я решил немного подработать. Слоняясь по вокзалу, я обратил внимание, что к московскому поезду на перрон вываливается ватага мальчишек с криками: «кому вещи поднести, кому носильщик» - и их нанимали. В один из дней я вышел к московскому поезду и, зайдя в вагон, криком предложил свои услуги. Ко мне по проходу с большим чемоданом двигался красавец, более чем крепкого телосложения, капитан первого ранга, с усами, кортиком на боку. Ну, сошел с киноэкрана. Сказал коротко: «До камеры хранения», - и указал на чемодан. Как говорят спортсмены, взять вес с первой попытки мне не удалось. Со второй тоже. Со словами «давай помогу» он взял чемодан и меня с ним, ручку я не отпускал, и донес всё это до камеры хранения. Там поблагодарил, пожал руку, дал три рубля, потрепал вихор и ушел. Три рубля - это около двух килограммов подового пшеничного хлеба, а это уже кое-что. Больше носильщиком я не работал. Стыдно было.


    Летом 1943 года отец вернулся на фронт, а мы остались жить в поселке Верхне-Бузанского рыбзавода, где маме нашлась работа.


    В конце лета 1944 года мы вернулись в Ростов, куда раньше приехали из Еревана дедушка и бабушка.


    День Победы я встретил в два часа ночи 9 мая 1945 года. Нас разбудили крики и шум на улице, стук в ставни окон - выбежав, мы узнали, что кончилась война. Как спал, в трусах и босиком, я вместе с людьми побежал по Нахичеванскому переулку к ул. Энгельса. С прилегающих улиц вливались новые толпы народа. На Энгельса возле Первомайского сада толпа, не продерешься. Незнакомые люди поздравляют друг друга, обнимаются, целуются. Играет духовой оркестр - откуда он взялся на исходе ночи, не знаю, скорее всего, из дома культуры трамвайщиков, ныне Дом физкультуры на углу Б. Садовой и Крепостного переулка. Военные стреляли из пистолетов, ракетниц. Возле Первомайского сада меня нашли мама и дедушка с обувью и одеждой. Когда мы вернулись домой, дворовые ребята сидели на крыше и смотрели, как взлетают ракеты, я присоединился к ним. Ракетами стреляли из района стадиона «Динамо» или ипподрома. Я смотрел на пуски ракет, это конечно не теперешний фейерверк, и почувствовал не только сердцем, а каждой клеточкой тела – все, выбрались, будем жить!


    Евгений Яковлевич Флейшер,
    1930 года рождения, проживающий в г. Ростове на Дону,
    Июнь 2008 года, Ростов на Дону


    P. S. Немного об участии в войне мужчин моей семьи.


    Отец - Флейшер Яков Исаакович, 1907 года рождения, ушел на фронт в августе1941 года и демобилизовался осенью 1945 года. Прошел войну сапером–минером, дважды ранен.


    Дядя Лёня (Лейба) – Леонид Исаакович Цырульников, 1904 года рождения (ориентировочно), инженер-проектировщик, строитель. При Наркомате обороны до войны, во время войны и после войны строил оборонные заводы. После войны много заводов построил в Болгарии. Когда он умер, из Болгарии на похороны приезжала правительственная делегация.


    Дядя Миша (Моше) - Михаил Исаакович Цырульников, 1914 года рождения. Жил в Крыму. В сентябре 1941 года ушел на фронт. Прошел всю войну. После войны осел в Белоруссии, в Бобруйске. Там и жил до конца жизни.


    Дядя Шурик - Александр Исаакович Цырульников, 1919 года рождения. Инженер-строитель, железнодорожник. Всю войну прошел в железнодорожных войсках. Имеет правительственные награды. После войны жил в Грузии. Построил вокзал в Боржоми, вторую ветку на Сурамском перевале (в тоннеле), дворец культуры и больницу в Зистофони. Почетный строитель Грузии, почетный железнодорожник. После развала СССР переехал к сыну в Калининград.


    Дядя Юра - Юрий Исаакович Цырульников, 1922 года рождения, с первых дней войны ушел на фронт. Был тяжело ранен на Волховском фронте. После ранения как техник- механик, он перед войной закончил Ростовский дорожно-механический техникум, был направлен учебу в танковое училище и до конца войны воевал в танковых войсках.


    Это всё дяди по маминой линии.


    По линии отца были только мужья его сестер, то есть дяди не по крови. Дяди отца, их было четверо, еще до начала войны достигли предельного для военного учета возраста. Это были Давид, Моисей, Михаил и Иосиф. Знаю, что Михаила расстреляли в Змиёвской балке в августе 1942 года.