Статьи / "Дети войны" / Ноах Шмуелевич Суриц (1927-2010):


  • Ноах Шмуелевич Суриц (1927-2010)


    Его рассказ о нелегкой, полной моментов глубокой трагедии и чудесного спасения судьбе, был по просьбе Стивена Спилберга запечатлен на видеопленку и сейчас находится в музее Холокоста в Лос-Анджелесе. «Чтобы потомки знали, что несет фашизм» - так сформулировал значимость этого интервью знаменитый кинорежиссер в благодарственном письме Ноаху Шмуэлевичу.

    Ноах, 5 лет

    Узник Рижского гетто и концлагерей Кудра, Межепарк, Штутгофф, Лауденбург, Ноах Суриц родился в Риге, рос в большой, дружной еврейской семье из 13 человек - отец был закройщиком и портным, имел свою портняжную фабрику, где работало 100 человек. Когда 17 июня 1940 года в Ригу вошла Красная Армия и Латвию присоединили к Советскому Союзу, у отца отобрали фабрику, но его – как хорошего руководителя и портного – оставили закройщиком и директором национализированной фабрики, которая стала шить кожаные пальто для офицеров Морфлота. Жизнь налаживалась…


    Но 1 июля в Ригу вошли немецкие войска и началась «новая жизнь», рассказ о которой, наверное, не подлежит пересказу – пусть он прозвучит «из первых уст»: так, как Ноах Шмуэлевич поведал об этом участникам и тысячной зрительской аудитории торжественной церемонии награждения «Человек года-2007» Ростовской еврейской общины в театре им. М.Горького, где он был удостоен высокого звания в номинации «Человек-легенда».


    «Вышел приказ о евреях. Мы обязаны были нашить на одежду желтые Звезды Давида, ходить только по проезжей части улицы и пользоваться только одним магазином, где евреи Риги могли бы купить себе скудную еду. В августе 41-го было организовано гетто, куда согнали всех евреев Риги, разрешив взять самое необходимое. Если кто-то брал с собой еще что-то, то при входе в гетто сумки осматривали и «лишнее» выбрасывали. Мы с отцом стали ходить на работу, чтобы хоть что-то приносить из еды для семьи.


  • В декабре 1941 г. были отобраны дееспособные мужчины в количестве 400 человек, которых стали переводить в новое так называемое «маленькое гетто», специально подготовленное для этого случая. С собой разрешили взять по чемодану. Я был щуплым подростком, и отец положил меня в большой чемодан вместо вещей и пронес меня в «маленькое гетто». Так я остался с отцом. А в ночь с 6 на 7 декабря оставшихся в большом гетто погнали в лес Румбули под Ригой и расстреляли. Так были уничтожены женщины, дети, старики, которых гнали 30 километров до места гибели. Кто не мог идти, пристреливали прямо в колонне. В эту ночь вместе с еще тридцатью тысячами евреев погибли моя мама и вся наша многочисленная семья. Теперь на месте их расстрела стоит памятник и всегда лежат свежие цветы.

    А я остался с отцом, и началась наша концлагерная жизнь. В самом начале 1943 года нас погнали на торфоразработки (г. Слока под Ригой). В каких условиях мы работали и как «жили» - походило на кошмар: вечно голодные, в мокрых лохмотьях, битые за все «недочеловеки». В конце 43-го нас отправили в «Большое гетто», где уже находились евреи, согнанные из всей Европы – из Германии, Венгрии, Чехии и других европейских стран, захваченных гитлеровцами. Начались групповые расстрелы. Через некоторое время, отобрав какую-то часть оставшихся евреев (в их число попали и мы с отцом), погнали в большой концлагерь «Межепарк». Как мы жили и каким чудом выжили, я так и не могу понять и сейчас – мы были живыми скелетами.


    Так мы «дожили» до 44-го года. В сентябре, когда Красная Армия стала подходить к Риге, концлагерь ликвидировали. Начали расстреливать слабых и больных, пожилых и стариков. В число расстрелянных попал и мой отец – ему было 54 года. Так я остался совершенно один.

  • Оставшихся в живых стали загружать в трюмы парохода и отправили нас в г. Данциг (Гданьск). Находиться в трюме можно было только стоя. Трое суток, пока мы плыли, нас не кормили и не давали воды. Из Данцига нас погнали в лагерь смерти «Штутгоф». До утра мы стояли возле бараков под снегом, мокрые и голодные. Нам повезло, что нас не отвели на территорию самого концлагеря, а оставили на территории фильтрационного пункта. После карантина отобрали 300 евреев и отправили в концлагерь Лауденбург для работы на заводе, где делали подводные лодки. Я попал в число «счастливчиков». Работа была очень трудной, но мы были рады, что получали миску горячей похлебки. Но возможности помыться не было – почти полгода мы были грязные, вшивые.


    В ночь с 9 на 10 марта нас построили и куда-то погнали. Утром нас заперли в каком-то бараке и начали обливать его бензином, чтобы сжечь, но вдруг бросили это занятие и стали быстро уезжать на машинах. Тут мы и услышали грохот танков – это были советские танки, и мы были освобождены! В это было трудно поверить! Нас выпустили и велели идти к какому-то селению. По дороге я нашел валявшийся велосипед и через пару часов доехал к месту назначения на границе Польши и Германии. Там меня отвели в дом, где уже находились несколько узников концлагерей. Меня вымыли и накормили. Так прошло несколько дней, и я заболел. Меня осмотрели в лазарете и врач сказал, что у меня сыпной тиф. Меня отправили в госпиталь, где я пробыл месяц – тиф был в тяжелой форме. После выздоровления мне дали справку, что я рижанин, и разрешили ехать в СССР.


    С трудом я в эшелонах и на машинах добрался до Берлина. В Берлине в местечке Вансейзен меня приютили в еврейской общине, а через неделю дали бумагу, где просили еврейские общины помогать мне, узнику концлагеря. Так я и ехал «автостопом», в товарняках, на открытых платформах. Всюду, где были еврейские общины или синагоги, меня кормили, давали – сколько могли – денег на дорогу, и я ехал дальше. Так я побывал в Лодзи, Быдгодже, Варшаве, Белостоке, и везде мне оказывали помощь. В Белостоке меня долго уговаривали не возвращаться в Ригу, говорили, что я опять попаду в концлагерь, но только советский, и т.д.


    Но я поехал в Гродно. На советской границе меня сняли с поезда и отправили в фильтрационный лагерь, где я пробыл почти три месяца! По ночам вызывали на допросы, спрашивали – не как я выжил, а почему я выжил?! Наконец мне выдали справку и бесплатный билет на поезд Гродно-Рига через Вильнюс, Минск, Даугавпилс. И всюду мне помогали уцелевшие еврейские общины. Так я добрался до Риги. Вышел на перрон, стою и плачу! Вернулся домой, а идти некуда и никто меня не ждет! Я один.


  • Пошел в сторону своего бывшего дома, и вдруг встретил папиного знакомого, он меня приютил у себя, а потом помог разыскать мамину сестру, которая эвакуировалась в Ташкент. Они успели уехать из Риги всей семьей, а мы опоздали. Когда шли в эвакопункт, начали стрелять из окон по нам и по отступающим воинам Красной Армии, и наша семья вернулась домой, так и попали мы к фашистам. Потом начались хождения за паспортом. Три года мне его не выдавали, заменяли справкой на один месяц, потом опять брать справку – и так три года! Наконец-то я получил паспорт на один год, а потом на пять лет.

    Я закончил десятилетку, поступил в Рижскую консерваторию на хоро-дирижерское отделение и одновременно начал работать в Рижской филармонии. В 1955 году меня пригласил на работу в Ростовскую филармонию Артур Михайлович Луковский – один из трех самых знаменитых директоров филармоний СССР. Я проработал здесь до 1969 г., а потом ушел работать в стройтрест №7, где работал до выхода на пенсию в 1992 году – в возрасте 65 лет. В 1958 году я женился на актрисе Адыгейского государственного русского драмтеатра им. Пушкина – Элеоноре Николаевне, с которой мы прожили почти 50 лет.

    «Судьба Ноаха Сурица - яркое свидетельство эпохи и урок всем поколениям ныне живущих: пример мужества, стойкости и величия человеческого духа», - эти слова прозвучали в телеинтервью серии «Это не должно повториться», подготовленном телерадиокомпанией Дон-ТР к юбилею Победы.


    Инна Шварцман