Выдержки из книги Минаса Багдыкова «Мои воспоминания. Мысли о прожитом»: оккупация Ростова-на-Дону. Преследование евреев

Вторая оккупация города оставила ужасные воспоминания. Во всех районах города немецкое начальство назначило квартальных из числа местных жителей, желающих служить фашистам, которые за это получали от них по 250 граммов хлеба в день. Помню, как в калитку постучался «благородного» вида мужчина, как утверждала бабушка, заявив, что бургомистр назначил его быть у нас квартальным, и потребовал от каждой семьи сдать в положенное время по три пустых мешка – это был приказ нового руководства, хозяев города. Все было новым, необычно звучащим, вместо «товарищ» – «мадам» и «новые хозяева».

Однако для меня это было самое счастливое время: на улице свободно лежали брошенные винтовки, с которых можно было снять затвор, набрать полные карманы патронов, порох в шелковых мешочках, забрать гранату. Все это «богатство» я украдкой нес домой и складывал в собачьей будке. Моей радости не было предела, о моем богатстве знали только мои подружки Роза и Надя. Утром, проснувшись чуть свет, я побежал к месту, где хранилось мое богатство, но его там не оказалось. Это моя мама, обнаружив трофеи, немедленно выбросила всю эту гадость в уличный туалет. Со мной была проведена воспитательная беседа со слезами на глазах. И все же я продолжал набивать карманы своими «сокровищами», которые так же бдительно по ночам выбрасывались в туалет.

Как-то раз я не нашел во дворе своих подружек Розу и Надю, их не было дома. Во второй половине дня во двор въехала большая тачка со знакомым нам тачечником-армянином, который осенью обычно привозил нам мешки с картошкой. Тачку он поставил вплотную к порогу квартиры Марии Моисеевны. Спустя некоторое время из квартиры вынесли туго перевязанный платяной шкаф, водрузили его на тачку, прочно закрепили и медленно, осторожно тачечник выехал со двора. Помогавшие соседки и наша мама, о чем-то поговорив, грустно разошлись. Украдкой, втихомолку женщины обсуждали произошедшее: оказывается, в платяном шкафу из квартиры была вывезена беременная Леля в дом к матери своего мужа. Как она доехала и какова её судьба, нам было неизвестно. Мария Моисеевна часто уходила куда-то с полными авоськами, корзинками своих пожитков.

Однажды ранним утром в калитку громко, тревожно постучали. Мама открыла. Оттолкнув её, во двор стремительно вбежали мужчина и женщина с криком: «Где квартира жидов?» Вид непрошеных посетителей был безобразный. Мужчина небольшого роста, коренастый, казалось, что он не имел шеи, с большой облысевшей головой, мясистыми щеками, длинными руками, толстыми короткими пальцами, на которых не было видно ногтей. Женщина также была низкого роста, полная, пробежками останавливалась и мерзко выкрикивала: «Где живут жиды?!» На порог вышла Мария Моисеевна, бледная, взволнованная, с паспортом в руке. Она объяснила, что она полька, а не еврейка. Однако, ознакомившись с записью в паспорте, эти люди не унимались и требовали освободить квартиру, утверждая, что она ей больше не нужна. Женщины-соседки стали защищать Марию Моисеевну, подтверждая, что она полька и вся семья приехала из Польши, но те не унимались и сказали, что они приедут и привезут свои вещи. Вскоре Мария Моисеевна, повесив замок на входную дверь, с пожитками в руках ушла. На следующий день она вновь возвратилась за каким-то скарбом, а спустя час в калитку стали стучать. В окно мама увидела этих типов, которые требовали открыть ворота, прибежала к Марии Моисеевне, заперла дверь снаружи на замок, а вошедшим объяснила, что ключа от ворот у неё нет и что Мария Моисеевна скоро сама придет и откроет им свою квартиру. Разъяренные муж и жена с криками, что они наведут здесь порядок, вместе с жандармами выбежали со двора. Мама открыла дверь Марии Моисеевны и привела её в нашу квартиру. Вскоре эти мерзавцы вернулись вместе с полицейским, взломали замок, вошли в квартиру, перенесли свои вещи. К вечеру они утихоми­рились, и, когда на улице никого не было, мама открыла дверь парадной, выходившей прямо на улицу, и проводила Марию Моисеевну до угла.

На следующий день раздался оглушительный стук в калитку. Отворив её, мама увидела этих мерзавцев, новых соседей, в сопровождении двух полицейских русского происхождения с повязками на рукаве. Они с криками «Где эта жидовка с детьми, почему она не в жандармерии?!» направились к квартире Марии Моисеевны. Оказывается, семья этих негодяев состояла из трех человек, у них была еще дочь лет семнадцати. По квартире ходил «хозяин» в трусах с голым торсом и босыми ногами, громко отдавая своей семье приказы, где и что расставлять в комнатах. В доме воцарилась зловещая тишина, во дворе никого не было. Вскоре эти новые жильцы вынесли небольшой столик во двор, стали выпивать, есть сало и, хмелея, кричать: «Долой жидов и советскую власть!» Пьяная их радость продолжалась до утра.

Утром следующего дня настало время, когда моей бабушке надо было готовить обед. Как обычно, спустившись в подвал, она наколола заготовленные дрова, подняла вязанку наверх и положила у печи. Собрав необходимый инвентарь, подошла к печке, однако дрова её уже полыхали в печи и незваная хозяйка мостилась готовить себе еду. Бабушка ей спокойно сказала, что это её хозяйство, тем более заранее приготовленные поленья, и что она прощает ей эту выходку на этот раз. Полились откровенная брань и угрозы. С каждым днем обстановка накалялась, росло противостояние.

Спустя неделю в окно постучалась Мария Моисеевна и попросила открыть ей калитку. Мама вышла на улицу и стала умолять её не заходить во двор, так как в её квартире живут омерзительные люди. Мария Моисеевна спокойно ответила маме, что она никого не боится и что неоднократно показывала свой паспорт представителям власти. Мужественно вошла во двор и направилась в свою квартиру, из которой вскоре стали раздаваться крики, брань. Мария Моисеевна вышла со своими вещами, предупреждая захватчиков об их незаконном действии, а они втроем выбежали с криками и шли за ней до ворот, подталкивая к выходу на улицу.

Новые жильцы не находили сочувствующих среди соседей, портились отношения с бабушкой и мамой. Неожиданно эти гадкие люди с гневом переключились на мою маму и вслух стали высказывать сомнения в отношении её национальности. Действительно она была белокожей с веснушками на лице, светлая шатенка с рыжеватым отливом вьющихся волос. И они заявили бабушке, что её невестка еврейка и им в этом следует разобраться. Вскоре, в первой половине дня, соседи пришли вместе с полицейскими и потребовали от мамы предоставить свой паспорт, в котором значилось, что она армянка. Не унимаясь, они потребовали нас к ответу, поставили меня и брата к забору и стянули с нас трусы. Успокоившись, вошли к себе в квартиру вместе с русскими полицейскими и стали громко петь, пить, угощая их.

Спустя неделю в окно у парадной двери раздался стук – это была Мария Моисеевна. Мама открыла парадную дверь и впустила её. Голова у Марии Моисеевны была покрыта и правый глаз перевязан так, что не был виден её нос. Внешне она очень изменилась, похудела, резко обозначились морщины на лице. Повязка на голове, закрывавшая правый глаз, практически не смогла скрыть основные черты её лица и большой нос с горбинкой. Тихим голосом она попросила маму взять из её квартиры мясорубку и небольшую картину, висевшую на стене, написанную маслом на стекле. Мама, как могла, объяснила ей, что эти люди гадкие, на все способные, и не следует их трогать. «А как мне быть? Ведь я должна обеспечивать детей едой в семьях, где они пристроены!» – печально ответила Мария Моисеевна. Мама пошла на переговоры с этими людьми. Из квартиры раздавались брань, крики, угрозы, но мама вышла с теми пожитками, о которых просила Мария Моисеевна, громко на весь двор говоря этим мордам, так их стали называть соседи, что Мария Моисеевна больше их не потревожит и как только завтра она зайдет за вещами, мама её обязательно об этом попросит. К вечеру Мария Моисеевна ушла, выйдя через парадный вход на улицу. На другой день с утра вся семья из трех человек стала ожидать её прихода на улице, присев на скамеечках.

В то время руководил городом Ростовом немецкий генерал Тикерпу. Военным комиссаром был генерал-майор Киттель. Первый приказ под их росписью гласил: «Сдать оружие, сдать радиоприемники. За убийство немецких солдат расстреливать заложников». Затем появился приказ о переселении евреев и об отправке молодежи на работу в Германию. Порядок в городе поддерживался с большим трудом, в основном силами полицейских из местных жителей и приехавшими в Ростов из Западной Украины. В городе было введено берлинское время. Деньги ходили как советские, так и немецкие (дойчмарки). Генерал Тикерпу строго в назначенное время, в 12 часов дня, подъезжал с охраной к ресторану «Ампир», где его уже ждали услужливые официанты и оркестр играл его любимую мелодию из оперетты «Веселая вдова».

А в это время пришла ужасная весть, что на заборах вывешены требования немецкого руководства о том, что всем евреям следует явиться на определенные пункты сбора, взяв с собой дорогие вещи и ключи от квартир, дата сбора была четко обозначена. Радости наших новых соседей-негодяев не было предела, они громко пели песни, демонстрируя свое превосходство и законное право проживания в чужой квартире.

Спустя несколько дней в наше окно вновь постучала Мария Моисеевна, мама побежала открывать ей парадную дверь, как вдруг услышала крики новых соседей, стороживших её у ворот и следивших за возможным приходом Марии Моисеевны к нам за пожитками из своей квартиры. Несчастная мать, разбросавшая своих детей по квартирам знакомых для спасения их от извергов, лишившаяся с семьей места проживания и средств к существованию, вынуждена была кормить детей обменом на базаре, продажей своих пожитков на продукты. Загнанная в угол бедой, она находила в себе силы идти как на голгофу за своими вещами, оставшимися в её квартире, сознательно рискуя жизнью, отдавая себя в лапы обезумевших тварей, лишенных человеческой совести и морали. Для меня образ Марии Моисеевны, матери, до конца самоотверженно отстаивающей права своих детей на жизнь, заботящейся о них, – яркий пример материнского долга и самопожертвования.

С криками «Лови жидовку!» они начали преследовать убегающую от них вниз по 23-й линии уже немолодую женщину. Догнав, схватили её за руки и стали тащить вверх в полицейский участок. Упираясь, она высвободилась и побежала вниз. Навстречу ей шли два офицера-словака, они остановили всех вцепившихся в беднягу, проверили её паспорт, где была обозначена её национальность – полька, и с удивлением отпустили Марию Моисеевну. Она смиренно торопливо пошла вниз, ускоряя шаг, однако её преследователи решили не отпускать её и побежали за ней. Как назло им навстречу шел румын, те с криками схватили несчастную и обратились к нему, а он отмахнулся от них и пошел спокойно вверх по 23-й линии. В этот трагичный момент из-за угла выехал с треском мопед, которым управлял немец-жандарм. На груди его висела полумесяцем табличка, указывающая его принадлежность к жандармерии. Увидев сцену преследования, он остановился, подозвал всех к себе, те стали кричать, что это еврейка, которая не желает идти на сборный пункт. Схватив Марию Моисеевну за руку, жандарм поехал вверх, несчастная бежала, как могла, за ним, спотыкалась, падала, вставала, следом неслись с криками злодеи, желавшие её смерти. Страшная процессия, происходившая на глазах у жителей квартала, женщин и детей, выглядывавших в окна своих квартир, продол­жалась до входа в жандармерию, куда с криками «Это еврейка!» вбежали её преследователи.

Мама и бабушка побежали вслед за этой страшной процессией и видели, как Марию Моисеевну втолкнули в жандармерию. После этого они сразу же пошли к нашему соседу, ставшему важной фигурой во время оккупации города фашистами. Ходил он с повязкой полицейского на рукаве, звали его Ишхан. Это был небольшого роста молодой человек 16–17 лет, худощавый, с очень редкими волосами на голове, бледным лицом и с какой-то внутренней хворью, на него в мирное время никто не обращал внимания. С приходом в город немцев он внезапно для окружающих видоизменился, свои редкие волосы смазывал чем-то до блеска, зачесывая так, чтобы был виден пробор как у Гитлера, носил ботинки на высоких каблуках, голову запрокидывал назад и нес себя по улице, изображая важную персону. Соседи посмеивались над ним, но побаивались. Прибежавших к нему домой женщин он встретил важно, демонстрируя значимость своей личности, проводил в комнату, заставил ждать, пока совершал свой туалет, выйдя к ним, выслушав, стал объяснять, что все евреи должны обязательно прийти на пункт сбора и что помочь Марии Моисеевне, нарушив приказ, практически невозможно. Мама и бабушка наперебой стали убеждать его в том, что она полька и у неё это написано в паспорте. Наконец он соизволил пойти в полицейский участок, куда ввели Марию Моисеевну. Мама и бабушка шли позади него и видели, как он вошел в здание. Вскоре вышел, важно подошел к ним и объяснил, что соседку-еврейку только что увезли в машине на место её постоянного пребывания. Действительно, темного цвета крытая машина отъехала от жандармерии. Они также видели, как возбужденные, радостные от исполненного долга победно возвращались новые соседи домой.

***

Из разговоров старших стало понятно, что напротив нашего дома живет какой-то нехороший человек по фамилии Глинин, который служит немцам. Я часами просиживал у окна с желанием посмотреть на этого плохого человека и только один раз его увидел, когда он подо­шел к своей калитке. Это был небольшого роста человек с редкими волосами и выраженными залысинами, чуть полноватый, одетый в коричневого цвета костюм. Жители нашей улицы были встревожены тем, что молодую красивую девушку, с роскошными, вьющимися, спуска­ющимися до плеч волосами, активную комсомолку, кто- то выдал фашистам, её бросили в тюрьму на Кировском. Перед тем как покинуть город, всех, кто находился у них в заключении, фашисты расстреляли прямо в тюремных камерах. Родственники и родители девушки нашли тело нашей соседки среди расстрелянных.

Мы узнали также, что Глинин хотел выдать немцам двух мальчиков, проживающих в соседнем с ним доме, у которых отец был еврей, а мать армянка. Об этом украдкой жена этого негодяя, красивая, степенная женщина, звали которую Юзефа Владиславовна, сообщила своей соседке – матери детей, и она немедленно увела их из дома.

Позже нам стало известно, что у нас в подвале находятся муж и жена, жившие в соседнем доме, по фамилии Митрополитанские. Перед оккупацией немцами города, во время бомбежек, они приходили в дом к нашей тете и вместе спускались в подвал, проводили время воздушной тревоги, налетов немецких самолетов, бомбивших наплывной мост на 29-й линии, переправу наших войск на левый берег Дона. Долгое время двери в подвал были заперты, и нас, детей, туда не пускали, но однажды мы с братом обнаружили, что входная дверь в подвал открыта. Спустившись вниз, мы там никого не обнаружили. Оказывается, понимая угрозу от такого соседа, предателя Глинина, выбрав удачное время, они ушли к своим знакомым.

***

После освобождения города от немецких захватчиков стало известно, что еврейское население из пунктов сбора было вывезено за город и там расстреляно. В нашей семье говорили об этом с особым ужасом, так как среди друзей нашего дома было много людей еврейской национальности. Незримо вставала трагедия геноцида армян…

Соседи, выдавшие Марию Моисеевну, куда-то исчезли. Опустел дом, где проживала семья полицейского Ишхана, покинувшая город. Также не стало видно и нашего соседа, мужа Юзефы Владиславовны – предателя Глинина.

Спустя полгода в доме на 23-й линии, 5, появилась Леля в военной форме, она служила медицинской сестрой в военном госпитале. Её вызвали в военную прокуратуру, где велось следствие в отношении этой семейки, предавшей Марию Моисеевну. Позже Леля нам рассказала, что была на суде, на котором строго осудили мерзавцев по закону. Сына Лели воспитывала её свекровь, младшие сестры, Роза и Надя, находились в детском доме.

Предатель Глинин был также арестован и судим. Юзефа Владиславовна до глубокой старости прожила в своем доме, пользовалась уважением соседей, у неё была своя небольшая клиентура из её знакомых женщин, которых она обшивала.

***

Трагедия расстрела наших горожан фашистами периодически неожиданно всплывала в моей жизни. Работая врачом-хирургом в городской больнице №1 (ЦГБ), я часто дежурил сутками по «скорой помощи». Однажды ночью привезли больного с ущемленной грыжей. Это был шофер такси, человек, заметный своими размерами (выраженным ожирением), проблема заключалась еще и в том, что он страдал диабетом. Послеоперационный период требовал индивидуального подхода к лечению, но в шестидесятые годы прошлого столетия в городе специалистов-эндокринологов не существовало и лечение этой категории больных ложилось на терапевтов и хирурга. Для меня было удивительно то, что из ближайших родственников моего пациента диабетом никто не страдал. Так в чем же причина возникновения этого заболевания? Доверительные отношения врача и больного, подробности жизни, беседы, а затем интересный рассказ о его детстве… Поведал он мне, что в детстве проживал у бабушки в районе Змиевской балки. Вездесущие мальчишки увидели, что в это место свозятся толпы людей, плотно охраняемые солдатами и полицейскими. Ребята обнаружили заброшенный сарай, спрятались там, стали наблюдать за происходящим и оказались свидетелями страшного: в балке с одной стороны были сооружены помосты над обрывом, на них сгонялись люди, в которых стреляли прямой наводкой из пулемета. Пораженные падали вниз, а следом шли и шли новые толпы, подгоняемые полицейскими с собаками… Люди падали вниз, и не всегда мертвыми. Ребята, видя ужас происходящего, хотели убежать из сарая, но не могли, так как вокруг все было окружено немецкими солдатами и полицейскими, им пришлось быть там до темноты, слыша крики людей и постоянную стрельбу пулемета. Выбраться из этого ада они смогли лишь тогда, когда каратели прекратили стрельбу, убийства и разошлись. Это произвело на моего пациента страшное впечатление, он не мог спать, у него был нервный срыв, он долго лечился, затем появился диабет, с возрастом сформировались гормональная недостаточность, ожирение. Все эти болезни стали расплатой за увиденное в детском возрасте, последствиями полученного стресса.

В конце шестидесятых годов прошлого столетия мы с женой были дружны с начальником отдела культуры города Ростова-на-Дону Олегом Маркиным. В один из праздничных дней мы пригласили гостей и в том числе Маркина с женой, которая пришла в назначенное время с друзьями, а он задерживался на работе. Значительно опоздав, пришел бледный, возбужденный. Выпив горячительного, поведал нам об увиденных документах, от­носящихся к расстрелу еврейского населения города фа­шистами в Змиевской балке. Мемориальный комплекс был уже почти готов, и следовало подготовить материал для экспозиции в местном музее. Естественно, этот материал находился в документах НКВД. Ужас увиденного долго его преследовал. Перед устроителями комплекса стоял вопрос укрепления отлогих мест балки, но в том месте, где осуществлялись расстрелы, на глубине полуметра от поверхности земли были обнаружены кости погибших, туфли, ботинки, все это пришлось засыпать грунтом и посеять декоративную траву. До настоящего времени эта стена мемориала засеяна травой. Рассказ моего пациента об увиденном им в детстве расстреле людей подтвердился.

В очередной приезд в Ростов режиссер Калугин поведал нам удивительную историю. Когда он находился в Израиле по приглашению, к нему подошел пожилой человек и сообщил, что он чудом оставшийся в живых ростовчанин. Далее он рассказал: «Мою семью вели на расстрел в Змиевскую балку, как вдруг к конвоиру подошла женщина-армянка и сказала, что это армяне, указав на нашу семью, что мы её родственники, обращалась к нам на армянском языке, мама ей что-то в унисон отвечала. Конвоир вытолкнул нас на тротуар, так мы остались живыми».